СУДЬБА ОДНОГО ВЛЕЧЕНИЯ

Психологом я решила стать лет в двенадцать. Я вообще многое в жизни делала рано — возможно, сказывается участь младшего ребёнка в семье.

Это была середина девяностых, совершенно особенное время российского телевидения. После десятилетий ограничений на экран хлынуло всё сразу, и среди новых фигур там появились психологи. Я особенно хорошо помню женщин, которых приглашали комментировать человеческие отношения, семейные истории, какие-то сложные ситуации. Они спокойно говорили, объясняли происходящее — и их слушали. Наверное, меня тогда завораживала даже нестолько психология, сколько сама эта фигура: женщина, которая обладает знанием, говорит и имеет вес.

Позже я поняла, что почва уже была подготовлена. Моя мама интересовалась психологией, дома было много книг. А лет в тринадцать мама моей подруги даламне Фрейда «Влечения и их судьбы».

Я тогда читала много и часто совершенно не по возрасту, но с Фрейдом ничего неполучалось. Открывала, пыталась читать, бросала, потом снова возвращалась. В этом тексте было что-то притягательное именно потому, что он мне не давался.

При этом выбор профессии ещё не был таким очевидным, как может показаться. Я много лет занималась танцами, меня притягивала большая сцена. Семья предлагала другой, вполне определённый профессиональный путь — продолжать развивать биолабораторию. Но смотреть в микроскоп мне всё-таки хотелосьменьше, чем в человеческие души.

Так после школы я оказалась на психологическом факультете.

Когда я поступила в университет в 2002 году, психоанализ в нашей академической среде занимал довольно периферийное положение. Его преподавали у нас с третьего курса, но это была скорее одна из дисциплин, и далеко не самая очевидная профессиональная перспектива для будущего психолога.

Моя собственная встреча с психоанализом произошла примерно в это же время — на пересечении университетской и личной жизни. Именно тогда он перестал быть для меня просто одной из изучаемых дисциплин. Психоанализ, искусство и Франция смешались в своеобразный коктейль, который во многом определил мои интересы на все последующие годы.

Но влюбиться в психоанализ и стать психоаналитиком — совершенно разные вещи.

С 2005 года началось моё долгое знакомство с психотерапией, разными психоаналитическими направлениями и школами. Первых пациентов я принимала уже в 2006-м, но собственная практика складывалась постепенно. Долгое время параллельно приходилось зарабатывать на жизнь тем, что во Франции прекрасно называют travail alimentaire. После рождения сына в 2015 году клиническая работа стала занимать всё больше места, а в 2018-м у меня появился собственный кабинет.

Частной практикой моё клиническое формирование не ограничивалось. Вместе с коллегами мы участвовали в рабочих группах на базе психоневрологических диспансеров и психиатрической клиники. Это была очень важная школа слушания. Одну и ту же фразу пациента можно услышать совершенно по-разному, и одна из труднейших вещей в нашей работе — не торопиться переводить его речь на собственный язык. Мы можем услышать метафору там, где человек говорит совершенно буквально, дополнить сказанное смыслом, которого в нём не было.
Возможность вместе с коллегами слушать речь пациента, а затем обсуждать и сопоставлять услышанное очень сильно повлияла на мою клиническую работу.

Психоанализ при этом ещё много лет оставался для меня чем-то вроде неприступной крепости. Я ходила вокруг неё, училась, читала, пробовала разные пути — и долго не очень понимала, где находится вход.

Сейчас я иногда думаю: встреться мне лакановский психоанализ в 2006-м, возможно, путь оказался бы короче. Но не уверена, что он был бы от этого лучше. Возможно, именно долгий путь и сделал эту встречу такой ценной.

Здесь нужно сделать небольшое отступление. Формирование психоаналитика вообще довольно необычно устроено.

Есть несколько основных опор: собственный анализ, супервизии или, как говорят в лакановской традиции, контроль своей клинической работы, и картель — небольшая группа, в которой три-четыре человека вместе работают с текстами и каждый со своим вопросом. К этому могут добавляться семинары, клинические стажировки, работа в институциях.

Но принципиально другое: нет учебного заведения, которое однажды вручает вам диплом со словами: «Поздравляем, теперь вы психоаналитик».

Формирование происходит сразу в нескольких пространствах и занимает годы. Постепенно меняется способ слушать, мыслить клинический случай, вмешиваться или, наоборот, вовремя промолчать. От анализанта — к аналитику. И постепенно появляется собственный стиль, собственный почерк.

Не будем здесь углубляться в сложный вопрос о том, как и когда этот процесс заканчивается. Но есть хорошая новость: закончиться он может и должен.

Моё собственное движение в эту сторону долго происходило между личным анализом, клинической практикой, чтением и встречами с другими аналитиками. Одна из таких встреч впервые привела меня в Париж.

В 2018 году я приехала в Париж на учебные дни Школы — большое франкофонное мероприятие, на котором не было перевода на английский. Я тогда только начинала учить французский и оказалась совершенно не готова два дня слушать на нём клинические доклады.

Как я этого не предусмотрела — отдельный вопрос. Психоаналитик вообще знает, что к собственным ошибочным действиям стоит относиться внимательно: иногда именно в таких промахах, оговорках и ляпсусах обнаруживает себя бессознательное.

Возможно, в моём случае ошибка состояла в том, что препятствие просто не было принято в расчёт. Мне хотелось оказаться там — и я оказалась.

Меня поразил масштаб: огромный зал, тысячи людей, так или иначе связанных спсихоанализом, — и всё это только франкофонная аудитория. Я понимала далеко не всё и оставалась прежде всего в позиции слушателя. Передо мной один за другим люди выходили к трибуне и говорили о своей работе. Возможно, именно тогда впервые обозначилось расстояние между молчанием в зале и возможностью однажды самой заговорить.

В России нам с коллегами хотелось создавать пространство, где можно было бы собираться вместе, работать над текстами, делиться собственным прочтением и клиническим опытом. Для меня всегда было важно учиться вместе с другими. Работа психоаналитика и без того довольно одинокая и молчаливая: большую часть времени ты находишься один на один с пациентом, тексты тоже обычно читаешь в одиночестве.

Лакан предложил картель как способ производить знание в малой группе. Нам хотелось создать ещё и более широкое пространство, где можно было бы предъявлять друг другу результаты своей работы, обсуждать их и дискутировать.

Так в 2019 году из наших встреч выросли собственные учебные дни. Мы проводили их каждый месяц в Санкт-Петербурге, очно и онлайн, и постепенно к нам стали присоединяться коллеги из разных городов России — регулярно участвовали несколько десятков человек. Мы делились переводами психоаналитических текстов, разбирали теорию, обсуждали клинические случаи. Устраивали и просмотры фильмов с последующим обсуждением, этот проект мыназывали «Читать кино».

Одновременно расширялся и обмен с французскими коллегами. Мы приглашали их участвовать в нашей работе, обращались к ним с вопросами, которые нас занимали. Из этой совместной работы и профессиональных связей постепенно выросла российская инициатива NLS — Новой Лакановской Школы.

Это была и остаётся небольшая среда. Сегодня действующих членов ассоциации из России совсем немного, а после 2022 года сам обмен между Россией и Европой стал гораздо сложнее. Но он продолжается.

Для меня период с 2019 по 2022 год был чрезвычайно насыщенным. Это было время более близкого знакомства с клинической традицией лакановского психоанализа и постепенного вхождения в пространство Школы. Именно тогда мой интерес к психоанализу всё больше становился уже не простопрофессиональным интересом, а путём собственного формирования как аналитика.

Эта работа во многом питалась обменом с французскими коллегами — встречами, поездками, участием в работе Школы. Мы привозили из Франции книги и психоаналитические журналы, многие из которых на русском языке появились бы, возможно, только через десятилетия. Поэтому тексты, которые были важны для нашей работы, мы читали в оригинале, переводили сами и обсуждали вместе. Так постепенно сокращалось расстояние между российской и французской клинической традицией.

И вдруг оказалось, что пространство этого обмена, которое ещё недавно казалось устойчивым, может практически в одночасье схлопнуться. Нужно было решать, что делать с тем, что к этому моменту уже стало важной частью моей профессиональной жизни.

Эмиграция при этом никогда не была моей целью. Я вполне могла представить себе другую жизнь: продолжать собственный анализ, работать в своём московском кабинете, приезжать во Францию на семинары, стажировки и конгрессы.

Но затем целый ряд обстоятельств — личных, профессиональных и политических — подтолкнул меня сделать выбор одновременно очень рискованный и всё-таки желанный: приехать во Францию и поступить в магистратуру Университета Paris 8 по психоанализу.

Пока находишься в России, подобное кажется почти невозможным. А стоит пересечь границу — и вдруг расстояние сокращается. Не то чтобы всё становится просто. Простоты как раз не было никакой. Но невозможное становится возможным.

А дальше начинается что-то вроде компьютерной игры: французский язык, университет, адаптация, работа онлайн, административные процедуры, ребёнок. Ты бежишь, падаешь, снова бежишь, проходишь следующий уровень — и долго не видишь ни конца ни края.

Наверное, главным открытием Paris 8 для меня стало отсутствие того самого системного образования в психоанализе, которое, возможно, ожидалось там найти.

Конечно, есть важнейшие тексты, которые приходится долго читать, перечитывать и разбирать. Но университетская среда департамента психоанализа была устроена иначе, чем я представляла. Там скорее стремились создать пространство поддержки желания.

Если тебя действительно занимает какой-то вопрос, ты можешь взять его и работать с ним. Тебе помогут понять, как его развивать, что читать, куда двигаться, — но не станут заставлять год писать о том, что тебе совершенно неинтересно. Ну, почти.

Меня восхищали преподаватели. В своих авторских курсах они показывали, что можно сделать с одной выбранной темой: как через неё раскрывать целые пласты теории, обращаться к литературе, кино, театру, неожиданно связывать между собой вещи, которые прежде казались далёкими. Это была очень плодотворная среда. В каком-то смысле здесь снова соединялся тот самый старый коктейль: психоанализ, искусство и Франция.

В то время мне периодически снились стройки — незаконченные пространства, где что-то ещё только создаётся. Этот образ хорошо совпадал с ощущением тех лет: я оказалась внутри нового языка, новой культуры, нового профессионального пространства. И моё бессознательное, осваивая другой язык, начинало надстраивать ещё один этаж.

Конечно, мне не хватало уровня французского, особенно сначала. Но международная среда факультета делала это переживание менее болезненным.

Мой собственный исследовательский вопрос тоже вырос не столько из теории, сколько из очень конкретного изменения моей жизни.

После переезда я потеряла свой московский кабинет. До этого я активно работала, встречалась с людьми лицом к лицу — и вдруг между нами появился экран. Для меня это стало настоящим испытанием.

Я продолжала работать онлайн, но всё время возвращалась к вопросу: что именно происходит в психоанализе благодаря присутствию? Что меняется, когда аналитик и анализант больше не находятся в одном пространстве? Что теряется — и действительно ли теряется? Так появилась моя исследовательская работа о присутствии аналитика в цифровой эре. Получилось, что переезд сначала лишил меня одной из важнейших опор моей практики, а затем заставил сделать саму эту потерю предметом исследования.

Одной из моих главных задач во Франции было найти место для своей клинической практики в новой системе. Просто открыть частный кабинет мне было недостаточно. Частная практика довольно легко может превратиться в замкнутое пространство: ты встречаешься с пациентами один на один, но при этом можешь годами оставаться довольно далеко от того, как устроена жизнь вокруг тебя.

А мне после переезда было важно именно обратное — войти внутрь этой новой для меня реальности. Понять, как здесь устроена система психиатрической и социальной помощи, как взаимодействуют между собой разные службы, куда попадает человек в кризисе, какие возможности сопровождения существуют для людей в разных жизненных обстоятельствах. И одновременно мне хотелось понять, какое место психоанализ может занимать внутри этой системы сегодня.

Институциональная клиническая традиция была одной из вещей, которые давно привлекали меня во Франции. Ещё в России я слушала коллег, учившихся здесь, их рассказы о психиатрических больницах, клинических презентациях, о присутствии психоаналитической традиции в институциях. За прошедшие годы многое изменилось, и мне хотелось увидеть своими глазами, что от этой традиции существует сегодня.

Мне хотелось оказаться там, где я могла бы увидеть как можно больше связей внутри этой системы: работать в команде, встречаться с разными пациентами, взаимодействовать с другими службами и одновременно получить опыт работы в психиатрии.

Но как это вообще стало возможно технически для психолога из России?

Полное образование психолога я получила в России ещё в 2007 году по пятилетней программе специалитета. Для работы психологом во французской институции иностранное образование должно пройти процедуру признания.

В моём случае от подачи досье до положительного решения прошло около восьми месяцев. Проверялись программа обучения, клиническая практика, дипломная работа, само учебное заведение. После этого мне уже не требовалось заново получать профессию психолога во французском университете.

А затем начались поиски работы, и неожиданно они сами стали способом знакомиться с тем, как устроена эта страна. Просматривая вакансии психологов, я каждый раз обнаруживала новые для себя формы помощи. Психологи работали не только в больницах и психиатрических отделениях, но и в мобильных командах, службах сопровождения людей с инвалидностью и пожилых, структурах для детей и подростков, системе защиты детства, центрах помощи жертвам насилия, иностранцам и беженцам. Всего, кажется, было не перечислить.

После российского опыта само разнообразие этих возможностей стало для меня открытием. Оказалось, что между частным кабинетом и психиатрической больницей существует огромное пространство разных способов поддерживать и сопровождать человека в зависимости от его возраста, ситуации и потребностей. И ещё до того, как я начала работать внутри системы, поиск работы уже позволял понемногу её узнавать.

Меня больше привлекало место, где можно было бы работать в команде, встречаться с разными пациентами, взаимодействовать с другими службами и одновременно получить опыт работы в психиатрии.

Через несколько месяцев поисков я получила должность психолога в государственном медико-психологическом центре и психиатрическом отделении больницы на юге Иль-де-Франс. Далековато от Парижа — зато именно там, куда мне хотелось попасть: в команду, в государственную систему и одновременно в психиатрическую клинику.

Теперь я постепенно узнаю эту систему уже изнутри. Но самое интересное для меня происходит, конечно, во встрече с каждым новым пациентом. Каждая такая встреча заново испытывает мою клиническую позицию: невозможно заранее знать, что именно позволит этому человеку вступить в работу, что вызовет доверие, за что он сможет зацепиться и что сделает возможным трансфер.

Наверное, этому психоанализ и учит меня все эти годы — каждый раз начинать с незнания. Не торопиться понимать, не прикладывать к человеку уже готовое знание, а слушать и интересоваться тем, каким образом устроен именно его мир.